На Ирхте, возле родника, на стволе тополя в 1985 году была закреплена мемориальная металлическая табличка памяти русского геолога Дмитрия Львовича Иванова (1846-1924). В августе 1883 года Д.Л. Иванов прошел маршрутом от устья Акбайтала до кишлака Сарез (территория нынешнего Таджикистана. – прим. ИА «Фергана.Ру»). Ниже приводится фрагмент его путевых заметок из очерка «Шугнан». Материалы впервые были опубликованы в 1885 году.

* * *

Шугнан

Дорога от устья Акбайтала в Сарез, смотря по времени года, сильно изменяется: в начале зимы, когда крупные морозы сковывают Мургаб льдом, а снежные заносы ещё невелики, она направляется вдоль самой реки. В другое время ходу здесь нет. Ущелье дозволяет ехать только верст 30. Другая обходная дорога идёт параллельно Мургабу верстах в 15-10 от него к северу, отделённая Мургабскими высокими и скалистыми горами. Через 115 верст она выходит на Мургаб, откуда до Сареза останется верст 110. Обходная дорога проходима во всякое время года, но мургабская часть только в низкую воду. В половодье Мургаб настолько глубок и быстр, что переправы через него немыслимы. В снежные зимы заносы так велики, что совершенно отрезают Рошан от остального мира. Время моего движения (28 августа) было как раз благоприятным.

Обходная дорога направлялась сначала долиной Пшарта, правого притока Акбайтала. Путь здесь хороший и незаметно поднимается к перевалу в 14700 фут. Долина Пшарта известна среди киргизов здоровым климатом, а главное, своими ковыльными пастбищами и летом полна кочевьями. Линия мелкого ручья делит её вдоль на две части: правая сторона занимается аулами одного киргизского подрода (Теит), левая — другого (Гадырша). За Пшартом местность сразу изменяется: ущелья узки, с быстрым падением, горы совсем наседают и часто образуют теснины. Всё пустынно, дико, тропочка то и дело пропадает, переходы со стороны на сторону через ручей беспрестанны. Камня, обвалов, загромождении множество. Вскоре, уже на высоте 13700 фут., появляются кусты вереска, а на 13,5 тыс.фут. первый ивняк, что сравнительно с соседним степным Памиром составляет резкую разницу в целую тысячу футов относительно высоты. Без сомнения, более высокое положение здесь кустарниковой зоны зависит от закрытой местности среди тесных и высоких гор, что спасает растительность от влияния резких памирских ветров.

Подробное описание этого интересного пути увело бы меня слишком далеко от программы моего настоящего очерка. Горная местность так богата своеобразными картинами. Тут на каждой версте встретишь что-нибудь новое, оригинальное. Контрасты так неожиданны. Вслед за уютным, милым уголком, полным идиллической прелести, полным ласки во всех мелочах, словно по прихоти пылкой фантазии вступаешь в дикую мрачную трещину с гигантскими голыми стенами, с хаосом страшного обвала, с беспорядочным ручьём, где всё время косишься на верхние зубья и башни, грозящие обрушением, или внимательно предостерегаешь лошадь от падения среди камней, загромоздивших речку.

Особенной дикостью дышит теснина Апак, где ручей делает два раза поворот под прямым углом, обтекая грандиозную гору правой стороны, отвесно бросающую к самому ручью свои склоны из голого камня и тех обломочных отложений, которым всего приличнее называться «шапочками». Глубокий размыв узкими логами и трещинами всё более увеличивает дикую красоту и величие этой стены-горы, убранной наверху сказочно причудливыми остриями, шашками, столбами с шапками, призмами и массой разнообразных зубцов, невольно бросающихся в глаза среди других гор ещё издали, с перевала Пшарт, за 17 верст расстояния. Путь мимо горы лежит чересчур близко, подходя к самой стене или удаляясь всего десятка на три саженей. Это давит ещё сильнее; воистину «шапка валится», смотря на гору снизу, и с каждым шагом открываются всё новые и новые варианты в формах и сочетаниях тех фигур, которые толпятся на её круто поднимающемся гребне. Дичь коренная, первозданная, и потому такая увлекательная.

А слева всё время тянется, строгая своим однообразием и простотой, острая цепь Мургабских гор, украшенная вдоль линии гребня целым рядом мелких глетчеров, напоминающих о былых временах грандиознейшего ледникового покрова на Памире, о тех, быть может, величественных временах, о которых не вымерла народная память и запечатлелась в Зенд-Авесте под именем первой великой зимы, посланной злым Ахриманом на центральную чудную и счастливую арийскую землю Веды.

Вряд ли не той же ледниковой деятельности обязано и само образование обходного ущелья, которым я двигался теперь до выхода на Мургаб.

С Апака вдоль ущелья начинается древесная поросль, которая усиливается и делается разнообразнее по мере движения на запад. С 12700 фут. появляется береза, а вскоре и арча (древесный можжевельник). Для здешних мест я не знаю сочетания древесной растительности, лучшего против этих деревьев. Когда стройная береза, то веселая, то меланхолическая, с белой корой и прозрачной, горящей на солнце листвою, стоит рядом с темной, непроглядной арчовой хвоей на коренасто спирально скрученном стволе и грубых ветках, — тогда каждое из этих деревьев рисуется отчетливее, как бы дополняя и выделяя друг друга. Лес из арчи, как и всякий хвойный лес, смотрит слишком мрачным, тяжелым; березовая роща кажется чересчур жидка, однообразно светловата. А вместе они вдруг оживают: берёзка делается игривее, кокетливей; арча тоже ласково улыбается, чувствуя близость этой живой свежести; луч света становится иным, дрожит и радуется среди стройных веток и мелкозубых листиков берёзы и мягко стелется густыми тонами по бахроме тяжёлой хвои.

К сожалению, и то, и другое дерево мало-помалу истребляется здесь довольно сильно направленной рубкой, и хорошие экземпляры встречаются всё реже и реже. Более страдает берёза, как материал чаще требующийся (арча годится только на постройки).

На дороге до Мургаба отмечу два значительных ущелья, впадающих справа в Кизил-агыл: Сассыу (вонючее) и Саук (холодное). Оба они выбегают с севера в виде серьёзных потоков. Ущелья схожи одно с другим: головы их сильно разветвляются и имеют вверху ледники; длина их от 30 до 40 верст; впечатление — суровая дикость. Через верховье Сассыка есть перевал на верхний Акбайтал; через низовье Саука — выход к Мургабу.

Ворота на Мургаб оригинальны и выход на них весьма труден. Ложе реки Саука лежит на несколько десятков саженей выше Мургаба (более 30) и на краю заканчивается барьером из гигантских валунов древней морены, которая образует плотину небольшого озера. Прорвавшись через эту плотину, ручей ниспадает красивым крутым каскадом и затем разбегается многими рукавами между густой зарослью, образовавшейся в его дельте. На той стороне Мургаба, прямо над рекою, высится (около 20000 фут.) красивая пирамидальная гора со снеговой верхушкой и крутыми скалистыми склонами, образующими выше этого места странную, непроходимую теснину на Мургабе.

Вторая половина пути до Сареза, т.е. мургабская, весьма трудно поддаётся описанию. Будем ли мы чертить общую схему дороги, вдадимся ли в многочисленные детали — тому, кто не знает диких, трущобных гор, будет непонятна наша дорожная панорама. Только длинным рядом художественно исполненных рисунков и фотографий можно было бы ознакомить до некоторой степени с подробностями и общим характером теснины Мургаба.

Путь до Сареза на всём протяжении 100 с лишним верст змеистой речки представляет бесконечный ряд скал, обвалов, осыпей, обрывов, подъемов, спусков, косогоров, переправ и, наконец, множества всяких затруднений. Камень, нескончаемый камень во всех видах вдоль всего пути, камень тяжёлый, трудный, опасный, неодолимый камень. «Карниз», т.е. дорога приступков вдоль обрыва или крутого косогора, «балкон» — висячая дорога, полка, перекинутая с выступа на выступ, «торум» — огромная осыпь, обвал, наконец, броды через глубокую быструю реку, — вот самые характерные виды дороги. Самое опасное — карниз, самое тяжёлое — горум, самое хлопотливое — броды. Местами через горум перейти прямо нельзя, и дорога входит в реку, где продолжается по подводной осыпи вдоль берега

Везде, где только есть возможность, берега Мургаба и устья боковых ущелий поросли деревьями и кустами, представляя множество новых затруднений своей густотой, торчащими ветвями, ломом и наносом, оставленным полой водой. За всем тем крайне редко можно встретить среди этих узких, чисто береговых зарослей, сколько-нибудь сносный подножный корм для лошадей, поэтому выбор стоянки вещь крайне мудреная. Но самым характерным для Мургабской долины нужно признать её многочисленные скалы, гребни и носы, спускающиеся от гор прямо в воду и в большинстве случаев, заставляющие переходить на другую сторону реки, чтобы обойти небольшую, но недоступную стенку. Местами же доводится карабкаться на такой гребень по необыкновенной крутизне, тропкой, висящей на краю опасного обрыва. То и другое в высшей степени утомительно и почти всегда связано с серьёзным риском. Я опускаю подробные описания подобных «замечательных» мест: их и чересчур много, и они даже в чтении утомительны.

Через 40 верст такого пути на Мургаб, я добрёл до устья правого ущелья Карабулака, откуда отделяется дорога к северу и, за перевалом того же имени, спускается в бассейн р. Кокуйбель, где я условился встретиться с Путятой. Отсюда до Сареза оставалось ещё верст 70, и потому, чтобы не таскать за собой напрасно 150 верст полный обоз, я оставил его здесь, а сам налегке с четырьмя казаками, проводником и Атабаем двинулся дальше, захватив с собой двух вьючков.

Верст десять ниже Карабулака, среди долины Мургаба, стоит красивая отдельная горка Карадун, чёрная, правильно обделанная в виде сахарной головы; стоит она у самой реки и снизу красиво опушена древесной порослью. За ней, на правом берегу Мургаба, мы встречаемся с первыми признаками горских поселений. Небольшая террасовидная площадка мягкой земли обделана человеческой рукой; деревья тянутся правильными рядами; там и тут шалаши-навесы, крытые ветками и травой. Это джайляу - летовка горцев, куда они на лето уходят из своих селений на пастьбу скота. Собственно Карадун не был настоящей летовкой. Истинное джайляу располагается в горах, обыкновенно где-нибудь высоко, среди альпийских лугов; и предназначается исключительно для пастбища. Забравшись туда, таджик действительно чувствует себя горцем, хранителем древнейших пастушеских заветов. Едва заметная тропа вьётся в горы, по логам и гребням, уводя к высоким джайляу. Часто только для вьючного осла проходимы эти мудреные дорожки. Там, среди редких горных лугов, разбивает горец свои шалаши из веток, войлоков и покрывал, и устраивает большую часть своего семейства. Оттуда виден далеко внизу какой-нибудь клочок своей долины. Тут он дышит свободой, дышит своим горным воздухом, чувствует себя счастливым, несмотря на всю кажущуюся бедность своего хозяйства. Оттуда он выходит на смелую охоту за диким зверем, где стоит его хата и зреет поле. Оттуда же он любуется простором гор, величественными пиками, причудливыми облаками, высоким-высоким небом. Здесь обнимает его всецело дорогая ему природа с ее пейзажем, с массой своеобразных чудных горных звуков, с плеядами духов, населяющих дикие трещины и снеговые цирки; здесь он верит в небесного бога, без мечетей, без гарема, без шариата, в бога трудолюбивого земледельца, мирного, но свободного пастуха.

Карадун, видимо, лишь временно превращен был в джайляу и недавно еще эксплуатировался под пашню, на что указывают и правильные полевые участки, и оросительные канавы. С полверсты дальше, на правом берегу, стоит хутор с оригинальным названием — Назар-бек. Здесь совсем хорошо: веселый ключ, масса диких розанов и даже хатка. С верхней площадки красивый вид на широкую спокойную реку и рощу. Переехав довольно глубоким бродом на левую сторону, мы вступили на обширную плоскую террасу из гребня и гравия, заполняющую бывшую котловину озера. Почти на половине длины террасы, близ оригинальнейших ворот к реке из двух каменных сопок (Ношур-таж) стоит разрушенная хата, а недалеко, ниже по реке, на правом берегу белеется среди деревьев мазар Актам.

Ночлег наш против мазара был более чем печален: травы не было вовсе, песчаная почва била по лицу песком и пылью при малейшем ветре. Но к ночи погода стихла, полная луна, рядом с тяжелыми тенями, наложила на горный пейзаж фантастические облики и заставила невольно забыть наше убожество: мы любовались красотою горной ночи. Под этими мягкими лучами мы долго вели разговоры с Мамбетом, который должен был выехать завтра с зарёй в Сарез, предупредить о моём приезде.

На следующий день мы не дошли до Сареза верст 12-14, благодаря тяжёлому перевалу, на который довелось взбираться в обход мудреной скалы.

Спускаясь с перевала по оврагу, мы натолкнулись на маленькую полянку с двумя роскошными старыми берёзами, караулками и «полем» ячменя. Я ставлю в кавычках слово поле, ибо оно равнялось нескольким квадратным. саженям. Это однако не была случайно заросшая ячменем полоска. К ней проведён крошечный арык, она была вспахана, около канавки торчала деревянная лопата.

Мы спускались к реке и остановились среди неприютного ивняка, покрывшего неровный галечный берег Мургаба. На той стороне тоже тянулась густая береговая поросль и виднелась дорожка. Вскоре на ней показался пеший горец с двумя коровами. Мы крикнули ему. Он испугался и бросился гнать свою скотину. Стали звать ещё и ещё. Горец пригляделся, бросил скотину, крикнул, что придёт, и исчез в кустах.

Через несколько минут передо мной стоял высокий молодец, с первой опушкой бороды, босой, робкий, но с ясным взглядом и готовый отвечать на все вопросы.

— Афганцы ещё не пришли к вам? — спросил я его.

— Нет, да они и не придут: к нам трудно пробраться, — ответил он с доверчивой улыбкой.

Оказалось, он уже знал о нас — его предупредил Мамбет. Он кузнец и будет ковать для нас гвозди. Он же хозяин и караулки, и того ячменного поля, которое было у нас наверху. Посеял он его «так», ни для чего: пришёл и посеял, как любитель. За добрые вести я дал ему две бухарские тенги (60 к.). Горец совсем растерялся от радости, благодарил и, в знак особого почтения, приложил серебряные монеты ко лбу, потом провёл ими по глазам и кончил поцелуем. Всё это исполнил живо, ловко, очевидно, привычным движением.

Полагая, что до Сареза действительно очень близко, как уверял Ходжа-Мамбет и подтвердил мой горец, я выступил на другой день поздно, рассчитывая, что Мамбет распорядился насчёт всех заказов.

На деле вышло всё не так; до Сареза я ехал, благодаря плохой дороге, 2.5 часа; ни один заказ не был исполнен, и я должен был пробыть до 10 ч. утра следующего дня.

За несколько верст до Сареза Мургаб, вырвавшись из узкой и мрачной теснины, выбегает на широкое русло, которое тянется до самого селения. Русло долины все из гальки и лишь кое-где поросло тугаем. Ясно, что во время полой воды Мургаб несётся здесь во всю ширину, от горы до горы и заливает всю заросль.

На переправе с левой стороны на правую меня встретил горец, который отлично провёл нас мудреными косами и перекатами через четыре рукава реки. Тотчас же начался скверным косогором крутой подъём на высокую террасу Сареза. С края террасы открывается вид и на долину Мургаба, и на сарезскую обстановку.

Немного выше по течению, чем Сарез (версты 4), слева в Мургаб впадает то ущелье Б.Марзянай, через которое идёт перевал с Яшилькуля. Судя по тому, как видно было отсюда, дорога туда должна быть крайне трудна и камениста, по массе горумов. Против устья Б.Марзяная, с правой стороны Мургаба, вытягивается в долину каменная длинная гряда, образующая оригинальный нос водораздела и узкий водоспуск мургабской реки. Левые горы круто спускаются прямо к её руслу. Правые отступают версты на две к северу и дают простор тому каменному уступу, на котором я теперь стоял и который тянулся отсюда на запад верст на шесть с лишком. На этой террасе возвышалось семь каменных холмов, довольно правильной формы, круглой и эллиптической: три были вытянуты вдоль Мургаба по краю уступа, один замыкал террасу с запада, две делили её поперёк на две равные части и один стоял уединённо на севере близ склона гор.

В восточной половине находилось весьма немного полей, что зависело от скудности её орошения; самая богатая была восточная, где и расположен Сарез. Вид на последний открывался нам сразу, как только мы обогнули круглые горки.

У самой подошвы западного эллиптического холма, на очень маленьком и совершенно голом гранитном бугре тесно скучились хаты с плоскими крышами. В центре их возвышаются две башни (топханы) и придают селе­нию оригинальную картинность. Высокие гнейсовые горы красивой, точно шлифованной, серой стеной обставляют Сарез с северной стороны. Из крутой осыпи, спускающейся от них, бьёт богатый «святой ключ» Пири-Сараб, орошающий все поля, работающий на мельницах, дающий жизнь маленькой весёлой рощице из стройных горных тополей и ниспадающий веселым каскадом по высокому уступу террасы к Мургабу. Около ключа под деревьями стоит памятник святого, который первый поселился здесь и положил основание Сарезу.

Нужно отдать справедливость святому старцу в выборе места. Среди здешних голых неприютных гор трудно было выбрать более оригинальный и красивый уголок. Поэтическое чувство святогорца удовлетворилось здесь вполне. Эта чудная гладкая стена, в узкой прорези которой, далеко-далеко вверху, виднелось белое пятнышко снежника; эти странные, будто нарочно обделанные семь холмов; раскиданные у подошвы камни, среди которых можно укрыться целым семейством от непогоды, этот кристаллический источник, здоровый, веселый, вечно болтающий, обросший зеленью и цвета­ми; эти луговины с мягкой травой, куда на пастьбу спускалось с высоких гор стадо диких козлов, — весь этот самобытный мир тихой природы должен был произвести чарующее впечатление на старца, искавшего уединения.

Но когда он выходил на край террасы, взбирался на холм и оттуда бросал взоры на окрестности, новые чудные артины открывались перед ним. Глубоко внизу он видел чудный Мургаб, за которым поднимались крутые высокие Аличурские горы с ледниками в ущельях. На западе долина быстро суживалась, переходила в теснину; темные, острозубые, совсем недоступные горы теснились над рекою; там, среди их щелей и пиков, собирались первые грозные тучи, оттуда улетало последним мягкое облачко при восходе солнечного дня„

Теперь кругом Сареза были расположены поля, мелкими ступенями поднимавшиеся друг над другом. Хлеба уже были сняты, снопы связаны и тесно, стоймя, поставлены близ гумен, или сплошным тостым пластом лежали на току, по которому, глупо толпясь, крутилась партия ослов и быков, припряженных к четырехугольной плетенке, составляющей центр вращения.

Меня остановили в 3/4 версты перед Сарезом, под большими тополями с травяной полянкой. Свежий ветер неприятно пронизывал нас, несмотря на то, что было около 11 часов и солнце горело на ясном небе.

Вскоре из селения к тополям двинулась партия горцев человек в двадцать пять. Впереди шли старики, настоящие «белобородые» (аксакалы), в новых светлых суконных чапанах и с чистыми салля на головах. По бокам двигались огромные деревянные чашки. Депутация шла не торопясь, сохраняя восточную напыщенность. На лугу разостлали в два ряда войлоки: один для меня, другой для депутации.

Встреча вышла вполне радушная.

— Вы не поверите, как мы рады вашему приезду, — заговорил старшина. — Такого гостя мы никогда не думали видеть в Сарезе.

Я ответил подходящей приветственной фразой. Мы уселись. Против меня выставили несколько плоских чашек с диаметром около аршина. В каждой из них было местное, чисто горское кушанье. Из наиболее характерных укажу на тонкие (в 2 мм.) во всё чашку лепешки, легко скатывающиеся в трубку; такие же большие лепешки, но пышные, напоминающие наш деревенский «сочень», с подливой из масла и сметаны; густую крупную лапшу из тонких четырёхугольных кусочков с такой же подливой; понятно, что без простокваши не могло обойтись ни одно угощение.

— Теперь, когда вы приехали к нам, мы считаем уже себя русскими подданными, — продолжали старики свою скорую политику, — теперь уже мы не боимся авганов! Дайте нам только от себя записку, чтобы никто не смел нас трогать.

Я никак не ожидал такого решительного оборота от светских деликатностей прямо к подданству и, признаюсь, весьма стеснялся присутствием такой массы народа, перед которой велись подобные откровенные речи. Быть дипломатом с простым народом — вещь самая тяжёлая, а мне казалось, что положение моё теперь исключительно дипломатическое.

— Любезные друзья мои! — повёл я свою дипломатию: — Я должен благодарить вас за радушный приём и надеюсь сумею отплатить вам своим расположением. Но ехал я сюда простым учёным, который интересуется камнями, горами, реками и ледниками: не моё дело вмешиваться в жизнь населения.

— Мы это понимаем, — ответили мне, — у вас так много своего дела! Но мы просим вас, сами просим взять нас под покровительство России»

— Вы живёте здесь вдали от большой жизни, — продолжал я, — и знаете, что подобные вещи делаются не так просто, как вы думаете. Принять вас в подданство никто не может помимо воли самого Белого Царя.

При этом я тонко намекнул, что вести такие разговоры вряд ли удобно им так публично.

— А! Относительно этого мы не боимся, — оживились старики, — у нас предателей нет! Здесь одна семья, с одной душой. Каждый из нас думает одинаково: все, как один, и один, как все. У нас один враг — авган!

Такая искренность сразу позволила мне отказаться от дипломатической тяготы и повести простые речи с этим простым народом. Я делался только советчиком их, разъяснителем неизвестных им порядков. Я указал, каким путём они могут действовать: через русское начальство (ферганского губернатора), хотя не скрыл, что их изолированное положение в горах, отделённых от Ферганы Алаем и Памиром, ставит большие трудности в смысле осуществления их желаний о подданстве России. Ближе было бы обратиться к бухарскому эмиру.

—Мы уже пробовали это, — ответили мне. — Бухарцы затянули дело, и на них надежда плохая. Да нам и самим неохота переходить под их власть. Последняя фраза намекала на разность мусульманских религий.

— Ну, а как же афганцы? — спросил я.

— Авган к нам не попадёт, мы его не пустим. К нам из Шугнана только три дороги: здесь вот, Б-Марзянаем, да Лянгаром или вдоль всего Мургаба. Идти ему здесь — трудно, Бартангом совсем не пройти. Вы знаете теперь к нам дорогу по Мургабу сверху; так вниз по Мургабу она в десять раз тяжелее. Тут можно ехать, а там не везде пешком проберёшься. - Нет, он к нам не пройдёт! — уверенно добавил кто-то.

После переговоров насчёт моих заказов, я пожелал осмотреть Сарез.

— Для вас нет ничего запретного. Вы, как наш начальник, можете видеть всё, — ответил любезно старшина. — Только едва ли найдёте что-нибудь интересное — мы так бедны.

Сарез, как я говорил уже, построен на небольшом гранитном бугре. Выражаясь точнее, это был «бараний лоб», след ледникового периода, т.е. скала, округленная и сглаженная спускавшимся через неё древним ледником. На этом голом камне в виде каравая толпились без всякого порядка хаты горцев, облепляя бугор со всех сторон. Верхнее кольцо домов предс­тавляло жилища людей. Нижнее состояло из более мелких построек и изображало «скотные дворы». Это было собрание крошечных хлевов, скорее похожих на курятники, что зависело, во-первых, от мелкой породы местного скота, а во-вторых, от миниатюрности хозяйства горцев. Там, где кончался голый камень, оканчивалось и селение, переходя непосредственно в ряды полей и бахчи. В Сарезе считается дворов 30-40. Представьте эти «дворы» из трёх-четырёх хаток, включая и хлевы, придайте им плоские крыши, сбейте их в одну кучу друг на друга — и вы получите некоторое представление о самом селении. Чего-нибудь подобного улицам здесь нет совершенно. Для сообщения между домами есть различные ходы: то идёшь между домами по самородной каменной мостовой, то есть по самому «лбу», то пробираешься около хаты по приступочку, то шагаешь по крыше, опять несколько шагов по граниту и т.д. Двор в прямом смысле слова встречается крайне редко: в большинстве он заменяется хлевами. Для устройства дворов нет места. Да они и не нужны, благодаря простоте горско-деревенской жизни. Нужно что-нибудь сработать — лучшее место на крыше, нет — на первой свободной площадке. Веранда — непременная принадлежность жаркой туркестанской низины — здесь встречается как роскошь: во всём Сарезе их едва ли насчитаешь до десятка, и то самых микроскопических.

В числе достопримечательностей Сареза я поставил кузницу — курган с башнями. Кузница, впрочем, ничем особенным не отличалась от всякой туркестанской, только разве крайней теснотой, и замечательна была как единственное ремесленное заведение во всем Сарезе. Бронзовый старик без рубашки обливался потом в своей жаркой клетке, занятый выделкой для меня подков и гвоздей. Он имел вид какого-то библейского праотца в момент решения судьбы целого народа — так он был погружён в священнодействие на наковальне. Слепой без выражения подросток-мальчик ловко работал тяжёлыми азиатскими мехами без клапанов. Смотреть в кузнице было нечего. Кузнец работал более чем плохо, воздуху не попадалось совсем, жара невыносимая. Но все собрались в кузнице как к чему-то восхитительному, все хвалили нагого кузнеца и рекомендовали мне его, как «лучшего мастера: уж вы не беспокойтесь, уж он сделает! старик знает!» Хотя мне и было ясно с первого взгляда, что в этом «мастере» моя погибель, что его подковами и гвоздями проще всего перепортить лошадей, — но не менее ясно было также и то, что «беспокойство» действительно бесполезно: библейский старец был непоколебим в своих приёмах.

В «курган» (т.е. крепость) меня не пустили, хотя совсем не из политических соображений. Официальная сила Сареза, построенного на самой возвышенной площадке гранитного лба, занимала менее сотни квадратных саженей. Трёхсаженные глинобитные стены, ворота с полубашнями, остатки зубов на гребне, мелкие бойницы, наконец, две квадратные башни по обеим сторонам (топханы) с блиндированными амбразурами, производили впечатление какого-то древнего замка. Этому способствовали и ветхость здания, и импонирующее положение его над мелким городочком. На самом деле, конечно, грандиозность этого замка была чисто игрушечная, а рядом с командующими холмами она теряла всякое значение. Без сомнения, постройка была затеяна как прихоть бека, пожелавшего иметь «дворец».

Теперь внутри её жил аксакал, и так как, подойдя к воротам, я застал в кургане всю его семью, то старик постеснялся ввести меня туда, боясь бабьего переполоху и конфузясь за беспорядок внутренности дворца. То, что мелькнуло передо мной в первый момент через отворенные ворота, поразило меня крайней теснотой бековского помещения. Сами топханы, т.е. башни, были сажень четырёх с небольшим высотою и вблизи смотрели немудрыми караулками.

Жители, видимо, не придавали никакой цены этому развалившемуся сооружению и понимали хорошо,что настоящая сила их Сареза заключается прежде всего в тех мощных укреплениях, которыми окружила его сама природа.

По моей просьбе мне показали дом одного из зажиточных горцев. В общем он изображал из себя собрание каких-то мудреных шкафов, печурок и перегородок, отвечающих по своему назначению различным комнатам и кладовым. Два угловых шкафа, полузабранные стенками, назнача­лись для мелкой соломы (самана) и открывались в комнату окошками. Между ними помещался чистенький шкафчик с нарами, назначенный для гостей, как почётное место. Трое в нём не могли бы поместиться. Напротив возвышенно располагалась кухня с обширным очагом, к которому с пола вели две ступени. Налево от кухни в темном стойле помещалась женская рукодельня и рядом какие-то миниатюрные палати над маленьким шкафом. Вправо от очага нары отводились под спальню и детскую с люлькой. Всё это было крайне тесно, нагорожено, налеплено друг возле друга, точно все эти печурки и полочки сбежались сюда погреться вокруг очага и прижались бок к боку после мороза. Закопчённые стены, сплошь чёрный потолок, скудный свет через единственное окно сверху над серединой комнаты дополняли впечатление чего-то странного и неладного.

Но когда я просидел с полминуты, привык к темноте и постепенно стал уяснять себе значение каждой подробности — странное дело! — хата как будто становилась светлее, из-за тесноты выглянула уютность и хозяйственность, высокий потолок с серединой, построенный по индийскому типу, давал простор воздуху. Кругом меня на нарах и на ступеньках очага живописно разместились горцы в их неделанных, свободных позах. Русая голова мальчугана торчала с полатей, другая выглядывала из-за столба, поддерживающего крышу. Простые лица, русые головы, непринуждённая болтовня, искреннее, но сдержанное любопытство к моему живописанью, моему платью, моим расспросам почему-то вдруг напомнили мне нашу глухую деревню. Что-то было похожее, давно знакомое, родственное, хотя все детали были другие. Чем долее я вглядывался во всё окружающее, на меня всё крепче веяло миром. Мне казалось, что этот народ возбуждает во мне не одно простое любопытство своей оригинальностью, как интересная новость, а что в нём есть что-то симпатичное, понятное моему чувству, хотя и неуловимое по новости впечатления. Было ли это делом субъективным, случайной волной некоторой излишней сентиментальности, или впечатление меня не обманывало? Моё пребывание среди этого народа было слишком кратко, чтобы можно было твердо ответить на поставленный мною вопрос. Но встретившись вскоре с родственным хозяину горцем Дарваза и стараясь проверить себя в этом отношении, я должен был признать, что первые впечатления меня не обманули. И теперь, оглядываясь назад, я думаю также, что памирские горцы-таджики, действительно, народ, имеющий в своей натуре много глубоко симпатичных свойств, способных невольно расположить к себе с первых же дней знакомства с этим народом.

Обойти весь Сарез не составляло никакого труда, до того он был невелик вместе с его основой. Я поинтересовался и хлевами.

Устройство хлевов обуславливается не холодной зимой, а полевым хозяйством. Качество здешней каменистой почвы требует значительного ежегодного удобрения. Потребность в запасах навоза и создала систему содержания скота зимою в хлевах, откуда он выпускается только на водопой. Летом скотина угоняется на джайляу, осенью пасется на сжатых пашнях. Теснота хлевов и неподвижность, на которую обрекается скотина в течение долгой зимы, не позволяют горцам держать киргизского курдючного барана: последний любит простор, движение и не выносит заточения. Курдючника здесь заменил «гадик» — мелкий длиннохвостый баран, об­щим складом напоминающий нашего русского; только рога у гадика растут более широко в стороны. Остальная скотина (козы, коровы и ослы) тоже отличаются своим малым ростом, в особенности коровы и ослы. Лошадей туземцы почти не знают и все перевозки совершают на ослах и быках, которые ходят и в плуге. Ослы, несмотря на свой ничтожный рост, весьма выносливы и несут огромную службу, как и в других частях Туркестана, с той лишь разницей, что там на бедного ослика забирается пара взрослых мужиков и разъезжают, как на празднике, а здесь горец непременно шага­ет пешком, перевозя на ишаке лишь вещи. Яки разводились здесь успешно, но в несколько приёмов чумы все передохли, чему, конечно, как нельзя более способствовала скученность их по хлевам.

Собака здесь особенная — крупная, с очень длинной лохматой шерстью, висящей клочьями, что придает ей необыкновенно дикосвирепый и в то же время какой-то отощалый вид. Да и на самом деле они очень злы. Те же самые псы не позволяют разводить кур, истребляя их до последней. Это отсутствие домашней птицы в деревне очень странно, но жители единогласно подтверждают, что причиной «дурные собаки». Такое влияние собаки на хозяйство очень интересно, тем более, что всюду у сартов птица (особенно куры) разводится беспрепятственно; здесь же одолела собака — этот символ дружбы.

Полевое хозяйство Сареза можно считать образцовым и по количеству посева, и по обработке пашни. Каждое поле обнесено такой аккуратной каменной межой, такими прочными откосами на ступенчатых сторонах, что смотрит игрушкой. Камни, оставленные на почве, как неизбежная примесь, отличались своим однообразием, к потому вспахивание производилось однородно, посев и всходы равномерны на всей площади. Ток обделывается еще тщательнее: он обносится прочной и красивой каменной стенкой в аршин высотою, чтобы можно было стлать снопы толстым слоем; для предохранения от скота гребень стенки убирается колючим кустарником.

Возделывались следующие растения: пшеница, ячмень пополам с горохом (бурчан), просо (тарык) и брюква (шалгам). Овес, довольно сильный, родился сам среди ячменя, но поспевает быстрее и потому к жатве осыпается. Это усиливает солому, а осыпавшееся зерно обеспечивает всход овса на будущий год. Брюквы сеют значительное количество. Ее режут кусками, сушат и складывают в амбары; она употребляется как приправа к кушанью (это единственный овощ, возделываемый здесь) и как корм скоту. Водяных мельниц штук до семи, но в ходу было только две. Устройство их общеизвестное.

Земли в Сарезе вволю, и существует ещё порядочная площадь в запасе. Хлеба он производит столько, что добрую часть его сбывает памирским киргизам.

— Вот, скоро уже должны приехать за хлебом: соли нам привезут с Памира. Мы сами за солью не ездим. Теперь вот без соли сидим, — услышал я те же жалобы, что и в Сардыме.

Но здесь я узнал ещё, что тот же памирский киргиз является для Сареза посредником в торговле. Трудный путь схода отбивает охоту у савдагаров ездить сюда с товарами, тем более.что главный здешний продукт — хлеб не представляет для торговцев особого соблазна. Савдагару выгоднее проме­нять свои товары киргизу на барана, разъезжая при этом по удобным памирским дорогам. Вслед за этим киргиз превращается в торговца и везёт товар в Сарез, выменивая на него муку и крупу.

Единицей ценности при всякой мене является здесь кусок бузи (бузь — хлопчатая, грубая, белая ткань), из которого выходит рубаха. Товар так и ценится: в две бузи, три бузи и тд. Единицей меры зерна служит топы (ермолка). Из этой основной единицы образуются и другие, более крупные.

Здесь, как и в Сардыме, я испытал обаяние товаров на жителей и их полное незнакомство с деньгами. Памирский киргиз весьма хорошо знает кашгарские деньги и довольно сносно кокандские. Бухарские и русские берёт неохотно, понижая сильно их стоимость. Горец же, особливо сарезец, не признаёт никаких, и покупка у них на деньги прямо разорительна, иногда запрашивая вдесятеро. Напротив, операции с товарами — мануфактурными и галантерейными (но главное с первыми) —необыкновенно выгодны. У меня оставалось товару очень немного, и я испытал и то и другое на себе лично: целая мука была покупать что-нибудь на дорогое бухарское серебро и черезвычайно быстро — обменивать на самый немудреный ситец или миткаль.

Как ни были скромны мои заказы в Сарезе (пуда четыре муки, пуд лепёшек и 20 подков), маленькое селение с его микроскопическими средствами изнемогло под таким необычайным для него требованием. Печение лепёшек заняло многие очаги, а малютка-мельница с её тихим ходом подавала муку невообразимо медленно. Я не говорю уже о подковах — к ним я никак не мог получить полного комплекта гвоздей. Всё это заставило меня пробыть в Сарезе до 10 ч. утра следующего дня, когда, наконец, ко мне стащили из разных концов селения горячие лепёшки разных видов и величин.

Ночлег я устроил в версте от Сареза, внутри небольшой загородки, которою было обнесено единственное здесь крошечное поле люцерны и единственное абрикосовое дерево. И то и другое представляли забаву — не больше, прихоть любителя: люцерна с этой площадки с каменистой почвой получалась низкая, редкая и снималась только один раз в лето, а урюк не давал плодов и шёл очень туго. Ко мне набралась, конечно, масса народу и облепила забор, как воробьи. К вечеру сделалось довольно свежо, и резкий ветер, от которого нас спасала стенка, донял даже горцев, бывших снаружи: они разбрелись по домам.

При мне остался только один молодой красавец Рахматулля Ляльбек, обладатель прекрасного грудного тенора и замечательный знаток ме