Шеймас Хини. О поэзии

Теоретики поэзии, ее творцы и почитатели, от сэра Филиппа Сидни до Уоллеса Стивенса, рано или поздно задаются вопросом, как существование поэзии соотносится с нашим существованием, другими словами, как она «используется в повседневной жизни». За любыми проблемами такого рода стоит, в конце конов, Платон, поставивший вопрос о том, может ли поэзия претендовать на привилегированное положение, даже если она и оказывает полезное воздействие на общество. Как бы там ни было, к идеям Платона мы время от времени возвращаемся и до сих пор. Если внешний мир медный, говорит Сидни, мир поэзии остается золотым, несмотря ни на что. Благородство поэзии, считает Уоллес Стивенс,- это «насилие изнутри, защищающее нас от насилия извне». Воображение создает противовес давлению реальности.

Придя к этому заключению в своей книге «Благородный всадник и звучание слова», Стивенс поясняет, что это не просто красивая фраза. Конечно, можно встать на сторону Стивенса, но можно понять и какого-нибудь воображаемого противника таких идей - например, футбольного хулигана из поэмы Тони Харрисона,- можно понять его возмущение тем, что искусству придается какой-то мистический смысл, а вельможи от эстетики присваивают его себе. «В наше время, - скажет такой противник, вспомнив прочитанную где-то мысль,- предназначение человека выражается в терминах политических»… В этом смысле наш противник едва ли согласится с общеизвестным афоризмом: поэзия – это разрешение средствами символики конфликтов, неразрешимых на практике.

Мудрость гласит, опять-таки словами Стивенса, что поэт – значительная фигура, ибо он «творит мир, к которому мы постоянно обращаемся, не осознавая этого, и порождает высокий вымысел, без которого мы не можем постичь этот мир». Если наш жизненный путь – это сплошной лабиринт, то его непреодолимости поэт противопоставляет другой, им выдуманный, эквивалент лабиринта, через который он проходит сам и проводит нас. Это не значит, что поэт вторгается в действительность, но и для поэта, и для его аудитории это акт благодетельный, пусть и остающийся на уровне символов. И я называю этот мудрый афоризм общеизвестным не потому, что хочу осознать пределы, внутри которых он воспринимается как мудрый. По сути своей, конечно, это сфера искусства. Ведь с точки зрения политики, ориентированной на конъюнктуру и власть, нет смысла в гармонии, которая лишь параллельна реальной действительности, но сама новой реальности не порождает.

С точки зрения политики, в том, что поэзия предлагает в противовес исторической ситуации свою символическую правду, нет никакого благодеяния. Эта идея хороша как эстетическая, но в современных острых конфликтах не удовлетворит не одну из сторон. Для них – участников конфликта – благодетельный дар поэзии будет скорее заключаться в том, что поэзия откажется от своей сложности, противоречивости и внутренней раздвоенности и решительно встанет на сторону одного из противников. Ее дар будет заключаться в простом прибавлении веса на одну из чаш.

Итак: если вы английский поэт на Западном фронте, то политики потребуют и от вас внести свой вклад в общее дело войны – желательно путем дегуманизации образа врага. Если вы ирландский поэт во время событий 1916 года, вам придется всячески поносить тиранию за ее репрессивные меры. Если вы поэт американский, и да еще и в самый разгар войны во Вьетнаме, от вас официально буду ждать патриотического размахивания национальным флагом в литературе. Во всех этих случаях рассматривать германского солдата как друга и человека, английское правительство – как орган власти, заслуживающий доверия, индокитайскую кампанию – как проявление имперских амбиций и предательства или делать что-либо в подобном духе – значит излишне усложнять жизнь, тогда как все мечтают об одном: чтобы все было как можно проще.

Однако, хотя подобное поведение и обманывает всеобщие ожидания солидарности, оно имеет все же политическую силу, и прежде всего потому, что направлено против общепринятого. В его отчаянности как раз и гарантия эффективности. Это просто частный момент общего закона, который был кратко и четко сформулирован Симоной Вейль в книге «Тяготение и Благодать». Она пишет: «Если нам известно, почему нарушен в обществе баланс, мы должны сделать все возможное для того, чтобы добавить веса на более легкую чашу весов. И даже если этот наш вклад будет состоять из зла, мы не совершим ничего кощунственного. Мы должны исходить из принципа равновесия и быть готовыми перейти на другую сторону – как справедливость, «всегда бегущая из лагеря покорителей».

Такое утверждение соотносится с глубинными пластами мысли чувства, взращено веками христианства и отождествлением Христа, как это ни парадоксально, с обездоленными, несчастными. И поскольку поэзия - продолжение и совершенствование лучших догадок ума и наиболее неожиданных находок языка, она призывает улететь прочь, подальше от мест, занятых избранными.

«Покорность силе тяготения. Самый тяжкий грех». Так пишет Симона Вейль в уже упоминавшейся книге «Тяготение и Благодать». Вся ее книга пронизана идеей противовеса, компенсации, приведения весов реальности к какому-то трансцендентному равновесию. Подобный же импульс постоянно присутствует и в поэтическом акте – стремление бросить на весы противовес - некую реальность, которая есть только плод воображения, но, несмотря на это, имеет определенную тяжесть, ибо она выдумана под воздействием силы тяготения реальности. Эта весомость поэзии зиждется на ее свойстве выявлять тот потенциал, существование которого, если не отрицается вообще, неизменно находится под угрозой со стороны реальности.

В нашем веке было особенно много поэтов, от Уилфреда Оуэна до Ирины Ратушинской, которые в полном одиночестве и без каких бы то ни было гарантий на успех добавляли на чашу весов свою крошечную лепту, противодействуя силе тяготения. Совершенное ими относится к тем актам, истинная ценность которых прямо пропорциональна их практической сиюминутной неэффективности, и в своей книге «Правительство языка» я пишу об этих поэтах более подробно. Здесь я хочу кое-что добавить к уже сказанному там – о стойкости таких людей, как Осип Мандельштам, советский поэт сталинской эпохи 30-годов, и Збигнев Херберт, поэт, живший в 50-60-годы в управляемой сталинскими методами Польше. В жизни этих людей больше всего потрясает то, что она требует прочтения прежде всего как жизнь, как судьба, а не просто литературная карьера. В их случае та сила, которую критики порой называют «даром предвидения» или «нравственным долгом», не ограничивалась пространством литературы. Эта сила постоянно росла, вырывая поэтов из волшебного мира искусства, уводила за пределы домашнего уединения, социального конформизма и отшельнической роли свидетеля.

Так что не богемный образ жизни заставляет поэта держаться в стороне от общего течения. Недавняя история дала нам примеры, когда поэты отказывались предать самих себя, опередив в своем мужестве все остальное человечество. Поэт, как говорил Мандельштам, должен говорить слова, которые убеждают. Но даже допустив это, мы все равно сомневаемся... Мы вспоминаем, что во времена постмодерна даже сама лексика уже не внушает нам доверия: оно подорвано ее сговором со всевозможными идеологиями, которые мы не можем не осознавать. А в основе идеологии лежит идея укрепления власти или ее подрыва. И это сознание двуличия языка порождает сомнение в самой возможности истинно убедительного слова. Хорошо было в 20-годы Т.С.Элиоту провозглашать веру в экологию и изначальную благотворность «европейского разума» - в наши дни такая вера была бы тождественна в лучшем случае неуместному благодушию, в худшем – преступному европоцентристскому самодовольству. Лагеря смерти в эпоху, когда колониализм был уже в прошлом, были для нас уроком, который мы должны постоянно твердить про себя с чувством покаяния: Европа безумна. Итак, под градом противоречащих друг другу признаний – в любви к литературе прошлого и в скептицизме по отношению к современному языку и литературе, раздвоенной и воюющей сама с собой,- поэт есть одновременно олицетворение весов и колеблющейся указательной стрелки.

Конечно, все это напоминает сценарий мелодрамы. Когда наш современник берет в руки перо или садится за компьютер, эти основополагающие вопросы остаются в тени. Удовольствие от удачного выбора каденций, цепной реакции рифмы и т.д.,- все это вполне может возникать и бессознательно. Если вспомнить знаменитую триаду У.Х.Одена, которой он характеризует возможности поэзии – создавать, судить, знать (он высказал эту мысль двадцать три года назад во время присуждения ему звания профессора), - то следует сказать, что возможность создавать имеет самостоятельное значение и воспринимается вне двух других… Вероятно: чем талантливее поэт, чем более уравновешены в его мироощущении полюса политического и трансцендентного, тем проще и отчетливее выступает то, что можно назвать матрицей поэтической ДНК. У полностью состоявшегося поэта то, что Симона Вейль определила как необходимый принцип противовеса, вписано во всю структуру его творческого воображения. Иными словами, высокая поэзия не ограничивается отражением давления актуального и натиска необходимого – она также воплощает протест человеческого духа против всего этого…

Взять, скажем, таких поэтов, как австралиец Лес А.Мюррей, остро переживающий исторический упадок культуры аборигенов Австралии, как чернокожие карибские поэты Эдвард Камау Брэйтуэйт и Дерек Уолкотт, несущие в англоязычную литературу африканское сознание, как американская феминистка Адриенн Рич, как поэт Бенджамин Зефания или даже известные англичане Тони Харрисон или Тед Хьюз, имеющие все основания сознавать себя оригинальными лириками, говоря образно, притоками, далеко отошедшими от главного русла английской литературы. Всем им знакомо стремление отбросить «изысканные манеры» сложившейся канонической английской литературы. Они стремятся изменить, а может быть, даже исказить методы и форму поэзии в том смысле, как их обычно понимают люди, воспитанные английской системой образования и средствами массовой информации.

Я внимательно слежу за спорами, отражающимися в терминах «английская литература» и «ирландская» или «англо-ирландская литература». И я прекрасно понимаю, с какими сложностями приходится сталкиваться англоязычным поэтам, пытающимся выйти за рамки центрального , канонического английского потока и ищущим себя в новых исторических, географических и политических условиях. В конце концов, сами писатели - весьма чуткие читатели. Феминистки ли они в знак протеста против патриархального языка, или «почвенники», во всеуслышание заявляющие о своей привязанности к родному народу, пишут ли они книги на «англо-ирландском», «афро-английском» или любом «национальном языке» - все равно всех их объединяет какая-то противоречивая любовь к языку английскому. Они в бессилии целуют ту розгу, которая учила их покорности.

Вполне естественно, что в каждой культуре, стремящейся к самоопределению либо борющейся за преодоление своей маргинальности, ставится под сомнение место литературы колонизаторов или доминирующей литературы, в нашем случае – английской поэтической традиции. В особый для ирландского Возрождения момент именно об этом говорил Томас Мак-Донаг, профессор английского языка Дублинского Королевского университета, чья книга «Литература в Ирландии» была опубликована в год его казни, к которой он был приговорен за подписание провозглашения Ирландской республики в 1916 году. Того же мнения – хотя и выраженного в более взрывчатой форме – придерживался и Джеймс Джойс. Но Мак-Донаг знал до тонкости то английское лирическое наследие, которое он ставил под сомнение настолько, что написал книгу о метрике Томаса Кемпиона. И даже беглого прочтения «Поминок по Финнегану» достаточно, чтобы увидеть, что и Джойс знал английскую поэзию не понаслышке. Естественно, что ни тот ни другой не считали необходимым вычеркивать из своей памяти все богатства имперской культуры, отпечаток которой был и на них, желавших, каждый по-своему, найти для себя иные пути в рамках общего. Ни один из них не отказывался от правды поэзии с целью доказать чистоту своего правого дела. Именно поэтому, когда мы рассматриваем сферу и функции поэзии в мире, стоит обратиться к этим двум людям. Они напоминают нам, что целостность поэзии не может быть разрушена ее статусом зеркала политических или культурных условий.

Скажем так: поэзия, вне зависимости от того, принадлежит ли она старому направлению в политике, стремится ли выразить новое, должна быть моделью активного сознания. Она должна быть способной противостоять, она должна уметь смотреть прямо в глаза, а для этого ей необходимо иметь внутри себя свою систему координат действительности, которая окружает ее и из которой поэзия происходит. Когда у нее есть такая система координат, она становится силой, от которой мы вправе ожидать благодетельного дара…

(«Таймс литерери сапплемент», 1989г.).
Перевод с английского Д.Власова